Проехав четыреста километров по грунтовым дорогам, мы оказались в Акурейри, крупнейшем, по местным понятиям, портовом городе на севере страны. Оставив «Ниву» на стоянке, решили пройтись по горбатым, сбегающим к фьорду улочкам города, насквозь пропахшим бензином и копченой рыбой. Возле каждого дома в Акурейри разбиты клумбы, усеянные крошечными, величиной с наперсток, цветками — большего в здешнем климате, увы, не достичь. Но жители Акурейри горды и этой «микрофлорой». И пестуют ее не менее заботливо, чем мы — розы. Здесь, в конечном пункте нашей поездки, Хьорфур решил устроить мне экзамен.

—   Вот ты уже познакомился с Исландией и, стало быть, можешь отыскать моего друга и без моей помощи, так?

—   Что ж тут сложного,— ответил я,— возьму телефонную книгу — и дело с концом, городишко-то весь — десять тысяч жителей.
Но, раскрыв книгу в ближайшей переговорной будке, я понял, что все не так просто. Книга была составлена как полагается, в алфавитном порядке, только не по фамилиям, а по именам. Было множество Эриков, но ни одного Эрикссона.

—   Ну как, сообразил? У нас, видишь ли, главное имя, а не фамилия. Точнее говоря, фамилий у нас вообще нет, есть только отчества: берется имя отца и прибавляется — «сон» — сын или — «доттир» — дочь.

—   Значит, твоя дочка Хьорфурдоттир, а не Йонассон, как ты.

—   Именно. Ведь она — дочка Хьорфура, а я — сын Иона. И останется «дочкой Хьорфура», даже когда выйдет замуж. Так было всегда, сколько существует исландский народ.

Отыскав телефон приятеля Хьорфура в списке Рагнаров, мы условились навестить его вечером.

В семь вечера мы подошли к небольшому домику из бетона, обшитому гофрированным железом для защиты от ветра и сырости, с двускатной высокой крышей из шифера и огромными, во всю стену, окнами.

Дом был двухэтажный, на две семьи, но каждая квартира имела свой выход на улицу. Переступив порог, я увидел, что внутренние стены дома раздвижные, так что количество комнат варьируется в зависимости от желания обитателей. Поразила сверкающая чистота кухни, обстановка которой, однако, отличалась простотой.

Заговорщически подмигнув, хозяин дома объявил, что хочет угостить нас исландским блюдом, которое, правда, не все неисландцы способны оценить. Передо мной возникла квадратная деревянная плошка, на которой белел здоровенный кусок не то рыбы, не то мяса.

—   Скирхакарл! — торжественно возвестил хозяин.— «Белая акула». Прежде чем подать вам, я выдержал ее несколько недель в песке. Угощайтесь на здоровье, только не забывайте запивать!

Во рту я ощутил нечто напоминающее смесь рыбьего жира, аммиака и острого сыра. И четко почувствовал свою принадлежность к неисландской части человечества. Я с тоской вспомнил стандартно-европейский грибной суп из пакета в отеле «Эдда». Не уловив восторга в моих глазах, Рагнар извиняющимся — но не без вызова — тоном произнес:

—  Все-таки, к скирхакарлу можно привыкнуть. И даже полюбить.

...Сейчас я вспоминаю ужин в Акурейри с иными чувствами. Акулье мясо кажется мне вполне съедобным. А вот вкус грибного супа в «Эдде» исчез из памяти, растворился в грибных супах других широт и долгот.

Я полюбил Исландию и исландцев, хотя и был там совсем немного. Мне показалось, что я оценил дикую красоту лавовых полей, гейзеров, раскрашенных домиков.

Наверное, я смог бы привыкнуть и к скирхакарлу...